Меню
12+

Газета «Правда Севера». Издаётся с 1 апреля 1934 года

14.11.2015 09:43 Суббота
Категория:
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!
Выпуск 44 от 14.11.2015 г.

Творчество Исаака Гольдберга на Катангской земле

Исаак Григорьевич Гольдберг
(1884 — 1939 г.г.)

Исаак Григорьевич Гольдберг один из зачинателей литературного движения в Сибири. Вся его жизнь  — это пример честного служения народу, краю своему.

Родился Исаак Григорьевич 27 октября 1884 года в Иркутске в семье ссыльного кузнеца. Обучаясь в  городском училище он увлекся революционным движением, вступил в нелегальную ученическую организацию "Братство", принимал участие в издании и распространении подпольного гимназического журнала "Братство". В это же время он вступает в партию социалистов-революционеров. В 1903 году за принадлежность к "Братству" его арестовывают. По выходе из тюрьмы он снова отдается нелегальной политической деятельности. В 1907 году он становится журналистом, работает ответственным секретарем читинской газеты "Забайкальская новь", на страницах которой в это время часто появляются его очерки, рассказы, публицистические статьи. В конце 1907 года Гольдберга снова арестовывают. Около пяти лет он проводит в ссылке сначала в Братском остроге, а затем на Нижней Тунгуске в селе Преображенское, куда он прибыл в 1909 году с группой политссыльных.
По характеру И.Гольдберг был исключительно мягкий, отзывчивый, и чуткий человек. Присматривался к быту и жизни людей, На селе  не было человека, с которым бы он не побеседовал,  все его уважали и любили, а мужики на селе называли его "Косматый", потому что он носил гоголевскую прическу.
Примерно в 4-5 верстах от Преображенского, была местность под названием "Голоншино". Летом там останавливались эвенки. Исаак Григорьевич приходил к ним и  подолгу с ними беседовал. В результате его общения с эвенками, с жизнью и бытом которых он вплотную соприкоснулся в то время. В начале 1914 года появились серии рассказов под названием "Тунгусские рассказы", которые были изданы в Москве.  И.Г. Гольдберга можно считать первым писателем, заглянувшим в душу лесного народа, правдиво отразившего тяжёлую жизнь эвенков. В этих рассказах отразился и сам писатель со всей своей добротой и любовью к людям.
Работая над рассказами Гольдберг ближе узнавал своих героев, проникался уважением и сочувствием к ним, изумлялся их бесхитростности и неиспорченности.
Подобно многим писателям — сибирякам той поры молодой автор в лучших традициях русской литературы, в традициях критического реализма рисовал в своих рассказах кошмарные картины повседневного существования своих героев. Его волнует проблема социального положения малых народностей России, он правдиво обнажает произвол царских властей, жестокую эксплуатацию наивных и доверчивых эвенков. Купцы безжалостно и легко обманывали, спаивали эвенков водкой и за бесценок забирали пушнину. Не случайно большинство рассказанных им историй заканчивалось трагически — смертью главных персонажей.
Вымирает много эвенкийских чумов от эпидемии (рассказ "Большая смерть"). Замерзает, напившись водки, Давыдиха. Погибает семья Мультурцы и Селентура. ("Последняя смерть").
Рассказы Гольдберга написаны с большой любовью к эвенкам. В них правдиво переданы обычаи, верования, отношение к окружающему миру, а так же он отмечает положительные черты эвенков — честность, гостеприимство, смелость, охотничья сноровка.
Творчеством И.Гольдберга глубоко интересовался А.М. Горький. Он дал высокую оценку писателю, назвав его заслуженным, а его произведения "золотой россыпью" советской литературы.
В Тунгусские рассказы вошли  следующие произведения: "Закон тайги", "Большая смерть", "Николай Креститель", "Смерть Давыдихи", "В бездельное лето", "Шаман Хабибурца", "Последняя смерть", "Чупалин сон", "Как Юхарца пошел по новым тропам", "За что он их убивает", "Тыркул", "Правда", "Злые духи", "Месть", "Путь их любви", "Олень", "Большая Нульга Баркауля", "Двойное шаманство", "Евсейкина песня", "Волки", "Простая жизнь".

Из серии "Тунгусские рассказы"
"ЗАКОН ТАЙГИ"
I
Однажды ленский купец Бушуев плыл за первым льдом раннею весной к низовьям Катанги. Шитики его были нагружены товаром и грузно сидели в воде и порою дробили своей тяжестью запоздалые льдины. Работники горланили песни, которые колко отдавались в хребтах, сжавших реку. Сияло молодое весеннее солнце.
Убегали назад грязные берега с нагроможденными еще местами серыми, рыхлыми льдинами. Было вокруг безлюдно. Последние русские деревни остались далеко позади, а река к устью которой должны были выйти покручающиеся  у Бушуева тунгусы, была еще в нескольких стах верстах.
Не могло быть жилья человеческого в этих местах — и вдруг из-за поворота реки над сизыми издали тальниками закурился дымок.
На шитиках заволновались. Стали высказывать различные предположения. Сам Бушуев даже перепугался: не опередил ли кто его из купцов, не проплыл ли раньше его?
Но вот река сделала поворот, и с шитиков стала видна гладкая пабережка, сбежавшая полянкой к самой воде, и на этой пабережке  -одинокий чум. На берегу какой-то человек махал рукой и что-то кричал.
С шитиков, которые не могли пристать к берегу, спустили берестянку, и сам Бушуев с работником Семёном отправились к кричащему человеку, а остальные поплыли не останавливаясь дальше.
Кричавший оказался тунгусом с дальней реки, вышедшим сюда навстречу к своему "другу"-купцу. Увидел плывущие шитики и, не разобрав, свои ли это или чужие, он и закричал. Да кроме того, у него вышел весь запас чая, и он решил раздобыться у плывущих купцов.
Бушуев расспросил тунгуса подробно о его друге, о промысле, о покруте. Предложил выменять, не дожидаясь друга, у него все нужное за промысел. Тунгус отрицательно замотал головой:
- Нет… Как же другу своему за покруту платить стану?..
Тогда Бушуев стал сердиться, что его зря, по пустякам, из-за какого-нибудь кирпича чаю, скликали с шитика — заставили к берегу плыть да от шитиков отбиваться. Тунгус растерянно и виновато поморгал глазами и, уйдя в чум, вынес оттуда гостинец — бунт  белки.
Щедрость эта заинтересовала Бушуева, и он попросился у тунгуса хоть поглядеть на его добычу.
Тунгус ввел их в свой чум и показал.
У обоих — у Бушуева и работника — разгорелись глаза. Они увидели груду белок и всякой другой пушнины. Они щупали руками нежный мех горностаев и лисиц, они  вдыхали в себя тяжелый запах хорьковых шкурок. Они разбрасывали вокруг себя богатую добычу и беспорядочно хватали одно за другим, точно никогда не видали пушнины.
Разгоревшись при виде хорошего промысла, Бушуев снова стал сговаривать тунгуса произвести с ним мену.
Но тунгус стоял упрямо на своем:
- Как у тебя покруту возьму? А мой друг Акентий Иванович?.. Нет, нельзя!
На подмогу к хозяину вступился работник Семен. Они вдвоем насели на тунгуса. Они бились над ним долго. Долго они мяли в своих руках мягкие шкурки. Бросали их на землю и снова брали в руки, точно лаская.
Наконец увидев, что тунгус непреклонен, они обрушились на него бранью. Они ругали его родителей, его друга, его бога, и так, ругая молчаливого тунгуса, они спихнули берестянку в воду и уплыли. И долго еще с реки неслись на берег их яростные крики.
Тунгус молча курил и глядел им вслед.
II
К вечеру этого дня шитики пристали к берегу. Впереди должна была появиться шивера, и по ней опасно было проводить посудину ночью.
Весело разложили большие костры. Огласились весенние сумерки криками. Ожил берег.
После ужина работник Семен лежал у костра и молча слушал, как хозяин хвалил промысел тунгуса, к которому они с ним подплывали, как ругал того.
- Рублей на семьсот пушнины вынес, стервец! — негодовал Бушуев. — Будет чем Кешке Самохвалову поживиться.. Ну и вредный тунгус!
"Семьсот рублей" — мелькнуло в сознании работника Семена. Эта мысль завладела им всецело. Дались бы ему, Семену, семьсот рублей, вышел бы он на Лену — вот зажил бы!
С такими деньгами он бы знал, что сделать. И куда дикарю столько денег? Все равно оберут купцы, да водкой опоят. Все равно в другой промысел тунгус опять добудет столько же, а может быть, еще и больше…
С такими мыслями Семен уснул. Ночью он долго ворочался, просыпаясь не то от холода, не то от мыслей.
Утром проснулся, посмотрел на спящего хозяина и других работников. Почесывался в предутреннем холоде и беспрерывно думал о вчерашнем. И, когда мысли одолели его, он осторожно пробрался с берега на шитик, достал там винтовку и патронташ, набрал сухарей, снарядил себе поняшку со всем тем, что необходимо в лесу, и осторожно же перебрался снова на берег.
Там по-прежнему крепко спали. Семен оглядел спящих, постоял немного в крепком раздумье, хотел что-то сделать, но не сделав, повернулся и крадущимися шагами пошел от костров берегом, в ту сторону, откуда они вчера приплыли.
Идти приходилось с трудом. То тропинку загромождали большие льдины, с тихим звоном ронявшие слезы, то на пути вырастали целые леса бурелома, и приходилось обходить их стороной, продираясь сквозь чащу кустарников. Ноги вязли в липкой, оттаявшей земле и скользили по прошлогодней хвое, ветви деревьев били по груди, по лицу. Но Семен, сжав зубы и отчаянно борясь со всеми этими преградами, шел без устали вперед.
Он ни чувствовал ни усталости, ни голода, хотя солнце уже давно поднялось высоко над головой и отмечало полдень. Он не останавливался ни на минуту передохнуть. Большая и неистощимая сила влекла его вперед. Большая и неистощимая сила вливала в него бодрость и гнала усталость.
И он остановился только возле самого тунгусского чума.
Солнце уже опускалось на гребень хребтов. Длинные и густо- черные тени стлались по земле. Было тихо.
Семен подошел к чуму и вздрогнул: над конусообразным жилищем не вился дымок, двери были плотно приперты снаружи свежесрубленными стягами  и колодами. Было ясно, что тунгус покинул жилище.
С искаженным злобою и обидой лицом Семен раскидал стяги и колоды, откинул дверь и вошел в чум.
И там, сладко обожженный радостью, в полутьме он разглядел, что все, как было вчера, когда они приходили сюда с хозяином, осталось нетронутым, что под скатами жилища лежат кули и связки, что вся пушнина цела и никуда не унесена.
И так же как внезапно явилось отчаяние при виде покинутого жилья, так же вернулась теперь буйная радость.
Семен вытащил на середину чума кули с пушниной. Трясущимися руками вытаскивал он связанные в пучки разноцветные шкурки. По-вчерашнему мял в своих мозолистых и грязных руках пушистую добычу. Пытался считать свое богатство, но сбивался и весь сиял давно не приходившей к нему радостью.
Успокоившись, он снова сложил все кули и вышел из чума на полянку. И здесь задумался.
Добыча далась в руки небывало легко. Точно кто-то нарочно надоумил тунгуса уйти из чума, оставив всю пушнину. Но вот беда — как унести с собой все это богатство?
И тут только Семен понял, как он сплоховал, отправившись сюда пешком, а не в берестянке.
Почти теряя надежду захватить с собой всю тунгусову пушнину,  он вышел из чума и тщательно оглядел поляну. На ближайшей к чуму сосенке он только теперь заметил прикрепленный лоскут бересты. На бересте углем было грубо начертано слабое подобие человеческой фигуры с протянутой на юг рукою. Под фигурой темнели два кружочка.
Семен понял. Это бесхитростное письмо должно было оповестить кого-то, что владелец чума ушел на юг и вернется на другой день или же сегодня к вечеру. Значит, сообразил Семен, он ушел вглубь тайги пешком, и его берестянка должна быть где-нибудь поблизости.
Ожидания не обманули Семена. В тальниках он нашел новое суденышко, шест и весло.
Он перенес в берестянку всю добычу, которая отныне сделалась его достоянием, уселся сам и поплыл.
Он плыл по течению, задумав спуститься к устью реки, выплыть к Енисею и там сдать свою пушнину енисейским купцам.
(Продолжение в следующем номере.)

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи.

171