Меню
12+

Газета «Правда Севера». Издаётся с 1 апреля 1934 года

10.12.2016 09:06 Суббота
Категория:
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!
Выпуск 48 от 10.12.2016 г.

ПАМЯТИ ДРУГА

Автор: Юрий Сбитнев
Источник: "Правда Севера"

Владимир Иннокентьевич Юрьев.

Год назад, 17 декабря 2015-го, ушёл из жизни земной последний мой сибирский друг Владимир Иннокентьевич Юрьев.

По непостижимости человеческих судеб, по необъяснимости их переплетений, моя жизненная судь-ба незримыми нитями была прочно связана с его жизненной судьбою. Я осознал это скоро после нашей первой встречи. Знал ли он об этом? Думаю, что знал. Мы никогда не говорили с ним "на эту тему". Наши общения почти беспрерывно про-должались более двадцати лет. Тогда я ежегодно приезжал на Катангу, подолгу жил в Ербогачёне, предпринимал далёкие вылазки на эвенкийские стойбища. Зимой упря-жками оленей, летом лодкой по самой прекрасной и самой таинст-венной северной реке, реке любви — Тунгуске. В то время рождались мои северные повествования — роман-тетралогия "Авлакан"... Так случилось в жизни, что последний раз покинул я Ербогачён, Катангу в начале восьмидесятых.
А первая наша встреча с Влади-миром Иннокентьевичем Юрьевым состоялась ...более полувека назад, в Ербогачёне, на дороге из аэропорта, в сосновом подлеске. Никто меня в том краю не ждал, не знал и не ведал. Да я и сам не осознавал вполне, зачем и по какому наитию с журналистским удостоверением прилетел туда. По неукоснительным тогда правилам надо было представиться местным властям, конечно в райкоме партии, объяснить цель своей командировки, попросить о содействии и т. д. Я спросил у первого встречного, где находится райком, как туда добраться. И он с готов-ностью не только объяснил, но и предложил проводить...
В непоправимости судеб есть поправимость доброй воли! Мой "первый встречный" оказался журналистом, да ещё ответственным секретарём районной газеты! Мы познакомились... И пока шли, из неспешного, даже неторопливого рассказа своего собеседника я вполне уяснил для себя, зачем и с какой целью прилетел сюда и что необходимо сказать местному начальству...
 А увиденный мною, как-то вдруг и сразу, оснеженный Ербогачён — с белыми крышами и прозрачными дымами над ними, с домами, по самые брови засыпанными сугробами, со вкусным скрипом промёрзшего снега под ногами, с притиснув-шейся вплотную с одной стороны тайгой, а с другой — с размахнувшееся ширью, утекающее в даль дальнюю белое оснеженное безмолвие Нижней Тунгуски — всё это разом стало вдруг родным и близким до слёз.
Неторопливый в речи, Владимир Иннокентьевич был нетороплив и в шагу. По широкой уличной стежке шли мы плечо в плечо не шатко не валко. Мороз объединял наше дыхание в облачко над головами, и звенели в стыни такие незнакомые мне, но такие необыкновенно прекрасные слова: юктукон, инейка, калтус, душан, умотка, кочёма, непа, илимпея, тетея дегдали, катанга... Серебряные колокольчики слов местной своеобычной речи, необ-ходимые каждому доброму и любящему человеческому сердцу, зазвучали и в моём сердце... И о, Чудо! — первый случайно встреченный человек стал для меня первооткрывателем мира, не токмо окружавшего, но и того, что неосознанно творился в душе моей.
 С того оснеженного мудрым безмолвием дня, с той неторопливой речи, с того тихого ненавязчивого голоса, совсем не претендую-щего на обязательное право только его и слушать, с душевной искрен-ней полноты рождалась моя творческая родина. Первооткрывателем её стал Владимир Иннокентьевич Юрьев. И нынче, когда завершился срок его земной жизни, мне более всего необходимо, чтобы об этом знали все читатели романа-тетралогии "Авлакан", и в первый ряд его (и мои) земляки...
А потом были шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые годы... Новые встречи в редакции районки, на зимних праздниках Охотника и оленевода, на концертах и собраниях в Доме культуры, и у него дома, и на улице, на ходу, когда у каждого "времени в обрез", но самые памятные и долгие совершались на его таинственном таёжном острове — в зимовье в Сильгише. В его речи и в современной местной речи это слово произносят в женском роде — Сильгиша. И действительно, есть в том таёжном урочище нечто женское, тихое, ласковое, материнское. Однако на первой точной топографи-ческой, ещё рисованной от руки, карте района местечко это значится как Сильгиш, и речка, впадающая напротив зимовья в Тунгуску, — тоже мужского рода. И это — из тайн необычайно красивого языка эвенков в сплетении с русской народной речью, которыми несомненно обладал мой друг...
...С вечера договорились, что утром, ещё до восхода, отправимся удить рыбу на ту самую речку. К слову сказать, Владимир Иннокентьевич никогда не называл её по имени — Речка и речка.... В бусовом полусвете нарождающегося утра начинающегося лета переплавились через Тунгуску на лодчонке-погонке. На берегу у зимовья их две. Одна небольшая, другая совсем малая. Хозяин, к моему огорчению, выбрал малую. И терпеливо держал её на плаву, пока я неуклюже залезал на судёнышко, а потом долго искал "центр тяжести", ёрзая по днищу, и не находил этот самый "центр". Просил: "Иннокентьич, давай поплывём на казанке. Я к такому плавсредству не приспособлен. Если не сейчас перевернёмся, то посреди Тунгуски я и себя, и тебя утоплю". Он улыбался: "Привыкай, Николаич, эта лодка устойчивее других..." Обращались мы тогда друг к другу с одним только отчеством. В лодках толк он знал, поскольку делал их сам — и большие и малые дощаники для рыбалки и охоты, но и хозяйственные — для перевозки сена и дров... Наукой этой обладали очень многие в Ербогачёне, сладить лодку мог каждый уважаю-щий себя охотник. Но было и ещё "заделье", которое исполняли только немногие умельцы. Речь тут идёт о лодке берестянке. Нигде, кроме как на Катанге, не доводилось видеть это чудо. Скроенная из берёсты, сшитая на "живую жилку" — необычайно увёртливое и лёгкое судёнышко — было неотъемлемой частью в быту охотников-эвенков, "интеллигентов тайги". Последнее определение я впервые услышал от Владимира Иннокентьевича, и оно надолго свя-зало меня с этим народом, живущим по своим законам в Природе, на родной земле аж с раннего неолита...
Его профессией, его нелёгким ремеслом всю долгую трудовую жизнь была журналистика, он был предан газетному делу. Человек долга, человек чести и достоинства, долгие годы он безупречно исполнял "несладкую" должность ответственного секретаря районки. По себе знаю, сколь тяжко жить в "той шкуре" в те времена, и как ни на что иное порою не хватало сил... Но у Владимира Иннокентьевича хватало — и на семью свою, и на дружбу, на охоту и рыбалку, а главное — на творчество. Был он поэтом по призванию, писал искренние, чистые и светлые стихи, своеобычную прозу — вплоть до последних дней. Думаю, что со временем не токмо земляки, но и читающая Россия сполна оценит написанное им, услышит его негромкий, но проникновенный голос, полный искренности и любви к людям и родине. И ещё был мой друг необыкновенно талантливым чита-телем. Увы, но с каждым годом талант этот убывает в современной России, некогда самой читающей стране мира. Почти десять лет назад я писал ему: "Решил, Володя, повспоминать былое, пописать нашу Тунгуску. Подступился к прозе... и вдруг понял: это уже давняя история. И встреча наша с тобой — история, и написанные мною книги — тоже. Не могу представить нынешнюю Катангу, а посему буду писать и пишу уже своё далёкое, но такое дорогое сердцу. Бесконечно дорожу сейчас возмож-ностью возвратиться в былое, во многом очень странное и многим, вероятно, уже сейчас непонятное. И подзаголовок у этого моего труда вполне определённый: Роман вне времени. А название простое -  "Река Любви". И не было с той поры ни одного нашего телефонного разго-вора, не было ни одного письма, в котором не звучал вопрос ко мне: пишешь ли "Реку любви"?
Пишу, друг мой, до сих пор пишу. И коли дадено будет мне время завершить эту книгу жизни моей, издать её, то обязательно напишу посвящение: "Другу, Владимиру Иннокентьевичу Юрьеву, подарив-шему мне творческую родину — Нижнюю Тунгуску — Реку Любви".
Юрий Сбитнев.

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи.

30