Меню
12+

Газета «Правда Севера». Издаётся с 1 апреля 1934 года

24.10.2015 09:33 Суббота
Категория:
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!
Выпуск 41 от 24.10.2015 г.

Тунгусские очерки Юрия Сбитнева.

Автор: "Центральная библиотека села"
Н.В.Монго
Источник: "Правда Севера"

Продолжение. Начало в №40

СБИТНЕВ ЮРИЙ НИКОЛАЕВИЧ родился 8 октября 1931 года в Московской области г.Верея.
   Трудовую деятельность начал на Подольском  химико-металлургическом заводе, пройдя путь от рабочего до мастера ведущей профессии. Учился в Литературном институте им. Горького. Работал в журнале "Смена", "Огонек", в редакции литературно-драматического вещания Всесоюзного радио.  Творческую работу начал в 1975 году.
   В середине 50-х годов появились в печати его первые стихи, рассказы, очерки. Им были написаны множество сценариев радио — и телепередач, изданы книги поэзии, прозы и публицистики в издательствах Советского Союза и за рубежом. Его книги переведены на английский, польский, чешский, и другие языки мира.
   Многие годы Юрий Сбитнев жил и работал в Сибири, на Дальнем Востоке, в Средней Азии, на Памире. Но своей творческой родиной писатель считает Нижнюю Тунгуску, как он её называет, "северную Гангу" — самую загадочную реку мира. Именно, Нижняя Тунгуска, стала вдохновением и главным героем "северных повествований" прозаика, среди которых — тетралогия "Авлакан", вместившая книги "Стрелок из лука", "До ледостава", "Пожар", "Костёр в белой ночи"; повести "Прощание с землёй", "Охота на лося", "Свершивший зло", "Ловцы", "Тайна останется тайной", роман "Частная кара", рассказ "Гошкины звезды" и другие.
   Всего Юрий Сбитнев написал о сибирском Севере более 20 книг.
Никольская ярмарка
в Ербогачене...
    И тот, которого только вчера носили на руках, сладко угощали, напрасно будет стучаться в двери еще вчера гостеприимных домов. Ни чашки чая, ни тепла ему. А станет надоедать, так и кулаки в ход пойдут. И так год за годом. Зимой на Николу, осенью на Петра и Павла.
...О чем ты поешь, эвенк, погоняя оленей, убегая все дальше и дальше? И белый аргиш — дорога — такой же длинный, как твоя песня, уводит тебя снова в тайгу.      Тайга добрая, она не обидит.
О чем ты поешь, эвенк?
-О человеке добром пою! Он через перевал, и еще один перевал, и еще один перевал идет; через реку, и еще одну реку, и еще одну идет; через горе, и еще одно горе, и еще, и еще... идет...
   Михаил Хармонович Зырянов в избу входил согнувшись — высок больно. В избе распрямится — головой под матицу. Силен, красив. Двадцать лет солдатчины на плечах выволок, а души не замутил. В праздник сапоги натягивал на ногу — мылил, тянул голенище. Слезы катятся, а сам поет. Хорош мужик, особливо когда мундир с красным нагрудником наденет. На охоту с луком ходил, семь стрел брал. Возвращался — сорок белок нес, все семь стрелочек целы.
Характером смирный, но на руку крут был, коль несправедливость. Не один покручатель башку свою от него в лапах носил.
После ярмарки полна изба у Зырянова. Обиженные к нему собирались.
-  Карош, ох, карош Мишка! Огненной воды и капли не брал, а сам теплый. Где, как не у него отогреться. Друг он эвенку.
Жил, однако, Пироженко Василий Савич, ух, какой человек! Врали, нет ли про него, самого батьку царя забидеть хотел! Он купцов не любил.
Приезжал губернатор. Эвенки к нему с дарами да с поклонами.
Сами ходили, семьи водили, помочь просили. Не помог.
А вот Василий Савич к губернатору на зов не пошел.
-  Ежели я ему нужен, пускай ко мне идет.
Очень серчал губернатор.
А потом помирать эвенки стали, шибко болели. Болезнь шаманы пугали — не помогло.
А Пироженко, Зырянов да другие помогли. Лечили, по тайге бродили, хоронили померших, по чести, по обычаям старым. Друзья они эвенкам.
Новый народ шибко много в тайгу пошел. Зырянов-то с Савичем лавочки общественные открывать стали. Вноси пай — и можешь покупать все что надо. Эвенку хорошо, охотнику хорошо. Купцам люто плохо!..
"Столичные" знакомства
   В магазине промхоза я познакомился с Петром Владимировичем Сычогиром. Он только вчера вернулся из тайги с осенне-зимней охоты.
- Сколько белок добыли, Петр Владимирович? — спрашиваю.
- Однако, паря, пятьдесят семь бунта.
- Тысяча сто сорок, ого!
-  Мало, паря, раньше больше добывал.
   Я видел его вечером на концерте в клубе. Два часа без перерыва молодежь Ербогачена вела самодеятельный концерт, и два часа зрители ни разу не поднялись с мест, шумно откликались на шутку, веселую сценку, острое словцо, от души хлопали артистам.
   Старый охотник сидел недалеко от меня. Я видел, с какой непосредственностью, даже жадностью, следит он за каждым номером.
   Позднее Георгий Павлович Масягин скажет мне:
- Я еще нигде не видел такой тяги к искусству, как здесь. Народ может слушать наших самодеятельных артистов часами. Кстати, то же самое и с лекциями. Интерес ни с чем несравнимый. Шаль только, за четыре года, которые я работаю секретарем парткома, не удалось заманить к нам на выступление ни одного артиста. Да, кажется, их и раньше не было у нас в гостях.
- Однако, паря, в клубе слышал, как мой внук пел? Шибко карашо, ага? — говорит Петр Владимирович. — Вот, паря, еще один внук, оленевод, колхозник и охотник тоже.
   Я знакомлюсь с невысоким молодым пареньком. Зовут его Иосифом.
- Однако, в стада оленьи еду, домой. Погостюйте, — предлагает он.
- Поезжай, паря, поезжай. Прибежишь в Москву, расскажешь, как эвенк живет, — поддерживает внука дед.
- Почему же не поехать? — соглашаюсь я. -  Далеко это?
- Тунгуской олени быстро добегут. Айда!
Недалеко от Москвы
   Лежу на нартах, завернувшись в волчью парку. Лохматый воротник, лицо, ресницы покрылись белым инеем. День на исходе... И солнце медленно покачивается на островерхой грядке тайги. Мороз под пятьдесят. Деревья над Тунгуской будто бы остекленели. Кажется, крикни в эту безмолвность — и мигом рассыплется день на тысячи звонких льдинок.
   Пар от нашего и оленьего дыхания висит над дорогой длинной-длинной нетающей полосой. Точно так же высоко в небе оставляет за собой след самолет.
Иосиф иногда останавливает оленей, и мы осторожно обламываем с их ноздрей и губ лед.
   Пробежали высокий окатистый холм, густо поросший лиственницей, елью и березой, с лысой вершиной. Место это зовется Крест. О нем Иосиф рассказывает легенду. Давно-давно с первым льдом направился в тайгу жадный купец, решил опередить своих конкурентов: "Всю пушнину заберу, в барыше буду". Да только встал на пути Тунгуски могучий холм. Бросились на него стрежневые волны, начали льдины на берег выпирать. Захороводилась вокруг вода, закрутилось крошево. Сверху еще льдины сбежали, встал на время ледоход, река силу набирать стала. И в самую круговерть с крошевом и льдинами занесло купеческий шитик. Опрокинуло, раздавило, как гнилой орех. Купец тонуть стал. Был он мусульманин, стал на помощь аллаха призывать, не помогает аллах — не слышит.
   Взмолился купец: "Помоги мне, русский бог, коли аллах не слышит! На холме тебе крест поставлю". Но и русский бог купца не услышал. Он уже ко дну пошел, да увидел его с берега эвенк-охотник. Спас купца. Говорил ему: "В тайге человек к человеку идет. Человек человеку помогает. Будешь так жить — хорошо будет. Нет? Не поможет тебе ни аллах, ни бог".
   Купец охотника выслушал, ухмыльнулся. Крест все-таки на холме поставил — большой, деревянный. А вот человеку навстречу никогда не ходил. И погиб скоро: съел его амака, а крест сгнил скоро и рухнул.
   Ночь приходит быстро. Старый месяц умер, новый еще не народился. Синяя, безмолвная ночь. Звезды осыпали небо, теплятся, перемигиваются, путаются в рогах оленей. Молоденький олененок жмется к моим нартам, заглядывает в лицо, отогревая его своим дыханием.
   Мороз крепчает. И звон конгилона — колокольчика наполняет всю ночь.
- Юрха, — кричит Иосиф, — однако, курить надо, кровь греть надо! — Он останавливает оленей. Закуриваем.
-  Иосиф, а ты можешь спеть песню каюра? Свою песню эвенка?
-  Однако, спою. На-ка, Юрха, не для баловства, а для согрева, чтоб не замерз. — Он протягивает мне дорожную хлорвиниловую флягу. Делаю несколько глотков острого горячего спирта. Закусываю, как и Иосиф, снегом. Мы смеемся, и смех наш раскалывает тишину.
-  Еще маленько — и дом. Садись, побежали! — командует Иосиф и трогает свою упряжку.
-  Песню каюра спеть не забудь! — кричу, падая в нарты.
-  Однако, спою...
И заводит высоким чистым голосом:
   Забота у нас простая, Забота наша такая: Жила бы страна родная — И нету других забот... Я вслушиваюсь в песню, улыбаюсь и, не вытерпев, подхватываю. Бегут олени, бегут звезды в небе, бежит тайга, бежит белый аргиш. Бежит в ночи наша с Иосифом песня.
   Аргиш сворачивает в тайгу. Олени чуть замедляют бег. Иосиф замолкает: надо глядеть в оба, с каждой минутой тайга гуще, дорога незаметнее. И, наконец, замирает торопкий стук копыт.
- Юрха, спишь? Однако, домой приехали!
   Кругом тайга, такая густая, что неба не видно. В темноте едва различаю несколько нарт. Бродят смутные тени, приглядываюсь — олени, нарты, а чуть подальше — теплый огонек.
   Слышу голоса и наконец-то различаю островерхий чум. Я в оленьих стадах колхоза "Красный таежник", в семье колхозника-оленевода Дмитрия Егоровича Попова.
   Встречают меня очень радушно. Евгения Петровна, хозяйка, дочь Петра Владимировича Сычогира, усаживает меня на почетное место в чуме, стелет оленьи и медвежьи шкуры, готовит медвежатину, греет чай. Анатолий, второй сын Поповых, вешает в чуме два карманных фонарика.
- Как в Москве, с электричеством! — шутит он.
Долго сидим мы вокруг жаркой печурки. Нет конца разговорам и расспросам.
-А какая она, Москва?
- Аз Мавзолее был?
- А Кремль видел?
-  Однако, Иосиф, приезжал бы ты в Москву. Все бы видел там. Потом рассказывал, — говорит сыну Дмитрий Егорович.
-  Однако, сбегаю, -  соглашается Иосиф.
Материал подготовила:
библиотекарь краеведческого отдела
МКУК "Катангской ЦБС" Монго Н.В.


Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи.

162